Между собакой и волком

Питер Хёг, Условно пригодные: пер. с датского Е. Красновой, СПб, Симпозимум, 2002, 320 с.
Нет, невозможно удержаться. Дания – тюрьма. Ничего с тех самых времён не изменилось. Чушка, пожирающая собственных поросят, не иначе. Принца вот замучили, – хотели до Англии довезти, не вышло, пришлось на родной земле. Дети, начитавшиеся сказок Андерсена, до сих пор, ко взрослому возрасту, в себя прийти не могут. Там, в сказках вроде глянешь, – мать с отцом, пледом прикрывшись, лежат. А присмотришься – из-под пледа, где ноги должны быть, торчит не клешня даже, а что-то такое уж страшное, что и зажмуриться не помогает. Кьеркегор в центральной работе разбирает историю с Исааком и Авраамом.

Посреди Дании, как известно, стоит гора Мориа, над ней всегда идёт снег, а у её подножия – Город Замученных Детей, в котором и Исайе из «Смиллы» нашлось место, и Августу.

Критика как-то очень осторожно высказывается по поводу «Условно пригодных», в лучшем случае объясняя, что роман представляет собой гибрид «Над пропастью во ржи» и «Краткой истории времени», в худшем – пересказывая отсутствующий сюжет. В каком-то, очень специальном, смысле перед нами продолжение «Смиллы» с её главным конфликтом европейского и первобытного сознания. Только тут уж вещи названы своими именами: Иное не вынесено за географическую и политическую границу, а живёт тут же – в детях, в совершенно здешних, датских детях, даже и не обязательно трудных – Аксель Фредхой, сын учителя из школы Биля, тоже, скорчившись в сундуке, разрезает себе бритвой язык.

В чём состоит эксперимент, проводящийся в школе Биля?

Первый ответ, который приходит в голову – это тоталитарный эксперимент: свет, который то и дело поминает Питер и учителя, кажется прямой отсылкой к «Слепящей тьме» Кёстлера. Не говоря о том, что вся атмосфера с запретом Катарине и Питеру видеться, с недоеданием и ежеминутным контролем, в котором только чудом образуются дыры вроде слепого пятна в коридоре, где можно несколько секунд побыть незамеченным, – вся эта атмосфера явным образом напоминает нам «1984». На первом, самом приблизительном уровне, это политический роман, проблематика которого выглядит в 1993 году несколько, прямо скажем, анахроничной.

Хёг, много в юности путешествовавший и женатый на африканке, ведёт довольно активную общественную деятельность во вполне левом русле – подписывает письма в защиту китайских диссидентов, основывает фонд помощи женщинам и детям стран Третьего мира. Фонд называется «Лолве». Это слово обозначает пространство, видимое к западу от озера Виктория, за которым лежит мир богов. По-английски роман называется «Borderliners» – те, кто на краю, на границе.

Исайя в «Смилле» принадлежал угнетаемому рациональной цивилизацией этническому меньшинству. В «Условно пригодных» Хёгу это уже не требуется. Угнетаемое меньшинство – дети и детское. Угнетаемое – это непосредственное и спонтанное, которому в «Смилле» противостоит заговор правительственных чиновников и учёных, а в «Условно пригодных» – заговор учителей и правительственных чиновников. А Дания, как уже было сказано, тюрьма.

Вот и второй ответ, который Хёг сам нам сообщает устами Катарины, – в школе проводится эксперимент над временем. В том смысле, в каком этот эксперимент производит христианство, а потом постхристианский рационализм: спрямление времени, детерминизм процессов, превращение мира в машину, имеющее своим логическим концом желание безупречного действия этой машины, исключения случайности. Линейное, детерминированное время, о котором так много говорится в книге – это только метафора Машины, зубчатые передачи которой устроены таким образом, что назад колёсики вертеться не могут.

Хёг напрасно обвиняет классическую науку. Из неё как раз не следует существование стрелы времени, строгое обоснование того, что необратимые процессы вообще бывают, – это завоевание чуть ли не последних пятидесяти лет. Но христианство и рационализм всегда знали, что время необратимо, и никто никогда не будет уже после гибели богов лежать на золотой лужайке. Да и самой лужайки не будет. Дети, впрочем, знают, что становление возможно только там, где есть Хаос (достаточно перевести часы назад всего на десять минут), только из беспорядка возникает новое, только в Лаборатории, там, где ставятся вопросы, на которые нет ответа в катехизисе, у человека есть возможность стать равным самому себе. В противном случае вам придётся тем или иным способом разделить судьбу Оскара Хумлума, который приходит к Питеру, как призрак отца приходил к одному принцу. Только отца своего Питер никогда не знал.

Эксперимент в школе Биля – это религиозный эксперимент, испытание человеческого на прочность, – вот почему Катарина настаивает, что за педагогами и чиновниками из министерства образования стоит кто-то больший. Тень этого большего накрывает роман, придавая повествованию почти лишённому сюжета какой-то запредельный градус напряжённости. Для героев Бог всегда остаётся слишком близко к директору школы, – ещё бы. Для Бога мир – данность, всё уже существует. И чем больше детерминистских законов мы знаем, тем ближе мы к знанию божественному. По крайней мере, так это выглядит для Биля. К древнегерманскому мифу у героя отношение чуть более спокойное. Даже Хугин и Мунин, два ворона Одина, которые, казалось бы, являются просто метафорами контроля, описаны без неприязни. Между тем, Хугин знает, а Мунин помнит. Вопрос в том, как поступит Один.

В начале книги школьники стоят лицом к изображению бога, открывающего утренние врата. В «Снах Бальдра» Один выезжает из ворот на Восток, чтобы встретить вёльву и получить пророчество. Одноглазое божество в шляпе некоторым образом попадает в ту же ловушку, в которую загоняют детей, в ловушку предопределённого, детерминированного будущего. Из чего сделан корабль, на котором мечтает плыть Август?

Биль попадается на тьме внутри света. На замаскированном от самого себя признании в собственном садизме. На том факте, что всякая непротиворечивая система неполна, на диалектике, проще говоря. И ещё на спонтанности, потому что садистские проявления есть, конечно, спонтанность. То же, на чём попадается Андерсен с его длинными описаниями маленьких мальчиков внутри щебечущих детских сказок. На нелинейности субъективного времени, которое вынуждено возвращаться к нескольким узловым точкам и плести петельки. На существовании внутри человека того пространства, которое всегда свободно от времени, потому что времени в этом пространстве нет.

Женщина и ребёнок, он говорит, женщина и ребёнок. Они снова вернулись домой, Сарра выбежала им навстречу, но Исаак утратил веру. Ни слова не было сказано об этом, и сам Исаак никогда ни одним словом не обмолвился ни одному человеку о том, что он видел.

Если один раз кто-то, нарушив распорядок, сразу встал под холодный душ, чтобы ты мог подольше постоять под горячим, ты больше никогда не чувствуешь себя одиноким. Да, конечно да.

На свету тени исчезают. Едва ли мы хотели бы встретиться лицом к лицу с теми, кто прилетает на свет.


На главную