Одинокое терпение

Полевой командир Коэн

Послесловие к книге Леонарда Коэна «Цветы для Гитлера»

Навсегда испорчен, навсегда. Этот сладковатый запах, лёгкий дым, цветочная вода, тяжёлая красная ткань, – понятно, откуда берутся, это запах сгребаемых осенью в кучи жёлтых диакритиков, фрагонаровские лепестки на спирту (не забыть добавить стабилизатор – и современная парфюмерная индустрия хлопается в обморок), шторы из мопассановских альковов. Отравлен, испорчен, выточен в кружево изнутри, ничего не поможет.

Первую кассету Джули привезла из Амстердама, где прожила что-то год или около того на полулегальном положении – Амстердам неподходящий для него город, – с другой стороны, Амстердам – город, подходящий для всего. Я жил тогда в кирпичной пятиэтажке, стоявшей торцом к Можайскому шоссе и всё недоумевал: при моей любви к аккуратненькому взрёвывающему австралийцу – этот-то как мимо меня прошёл? Потом уже обнаружил Avalanshe, так плотно прилегающий к мрачному библейскому пафосу, что в голову не пришло усомниться. Ещё один баптистский гимн – мало ли он их написал: к тому времени уже, кажется, и “Boatsman call” вышел.

А нет, не жестоковыйный и не протестантизм, а Монреаль вовсе, город, в котором, по свидетельству американских друзей, всё куда как хорошо: not legalized, but decriminalized, бабочки ласковы и приветливы, не говоря про общую сниженную скорость, ленивая страна, одно слово, социалистическая, это принято на севере.

Недаром “Потерянный канадец” поётся по-французски, цепляет карабином за идентичность, но она оказывается податливой, мягкой, прогибается, вон уже сколько лет идут разговоры про свободный Квебек, а всё никак. Тексты Коэна так и висят в пространстве наподобие индейской игрушки dream catcher, - звенят на ветру. Сколько бы там ни было американского – Chelsea hotel, ночной Нью-Йорк, – это ненастоящее американское, не взаправду. Взаправду – Жанна Д'Арк, которая бродит между костров, зимние Монреаль, поджаренная булка из brasserie , – поэтому в ловушку попадаются какие-то странные сны, снятся по-английски, но с каким-то чересчур мягким для его американских сверстников выговором. Всё немного вчуже – и Канада вчуже, страна детства и юности, – и Америка, – своя-не-своя, жизнь, разграфленная в крупную Манхэттенскую клетку, совсем уж нигде – Франция, где он сидит за столиком с Бобом Диланом после концерта.

Пёрышки, сетка, колокольчик – и всё это нанизано на непрочный, хрупкий деревянный обруч еврейской идентичности, – единственное, о чём Коэн никогда не забывает. Это потому, что, судя по фамилии, он из колена Ааронова, – им нельзя забывать, у них своя судьба, - когда Мессия воздвигнет Храм, их призовут в нём служить – их, Коэнов, Коганов, – а про род занятий никто не спросит, мало ли кто кем был на гражданке. Леонард, к примеру, может петь. Потому что если есть Б-г – нужен же и певец.

Он говорит, есть определенные моменты, когда лиризм, спонтанность и отвага позволяют выражаться без чувства собственного достоинства, без смущения, и когда это случается, когда наступает такой момент, приятие абсолютно: принимается все, ничего не упущено!

Собственно, да, поэзия и состоит из таких моментов, она и есть эти моменты, – и так написаны лучшие из его текстов – и просто текстов и текстов песенок, и лучшие фрагменты прозы. И он очень старается ничего не упустить, – возможно, даже слишком. Если читать ранние поэтические книги Коэна сплошь, то количество рюшечек, перегибов и безвкусицы поражает воображение, его музыкальная продукция куда как ровнее (или мне, необразованному по части музыки, так кажется). Отравлен, испорчен французским языком, слезливостью шансонье, поверхностными книжками болтливых философов, катышки пудры и шёлковые простыни.

Вся история, сказанная в этих буквах и словах – история “Леонарда Коэна” мучительно пробивающегося к себе самому – певцу, еврею, поэту, что там ещё. Пробивающегося через личную историю, два языка (плюс, может быть, бабушкин идиш), через маску of some grateful faithful woman's favourite singing millionaire к тому, чем он в действительности является – к Леонарду Коэну, к святому покровителю зависти и торговцу отчаянием. Но это ему тоже только кажется.

Кассета давно потерялась, а её место заняла купленная за 120 бат в букинистическом книжка избранных стихотворений 1956-1968 годов, листочки выпадают, бумага, пожившая в тропическом климате, крошится. В книге живут прекрасные любовники – каждый раз как в последний, таких не бывает, единственные любовники, небесные верблюжата, – голубой лёд на реке Северный Саскачеван, Марита и Марта, Керенский и Гитлер, еврей, канадец, американец и запах сандалового дерева, чудо, которого он ждёт, с тех пор – и, видимо, до сей поры, а оно никак не выплывет с глубины десяти тысяч поцелуев.

Полевой командир Коэн, – вот, кем он хочет быть. Морской пехотинец горнего мира, высаживающийся на Том Берегу, железный солдат, входящий сначала в Манхэттен, а затем в Берлин, топающий тяжёлыми сапогами по песку, по брусчатке, по тротуару Лексингтон авеню: вместо жетона болтается медальон с портретом Катрин Текаквиты, за спиной – все слова, которые сделали его тем, что он есть.

Он говорит, когда появляется любовь как культурный феномен, мои работы используются для того, чтобы ее продемонстрировать. Напротив, я считал и до сих пор считаю, что мы на пороге эпохи насилия. Насилия если не физического, то психического.

Ему эхом вторит другой потерянный канадец, Аркан, с невероятной печалью повествующий о нашествии варваров. В северных странах у них есть время, чтобы немного подумать, песенки у них выходят грустные, а стихи медленные, никуда не нужно торопиться, dream catcher лениво раскачивается на сквозняке, а полевому командиру Коэну снится страшный сон. Будто бы он возвращается на Boogie street, в Chelsea Hotel, в Эдмонтон, Альберта, на ту пристань, а там пусто, никого нет, он один, стоит с книжкой в руках, из неё выпархивают ломкие листочки, ветер гонит их к океану, по площади, а он, дурное семя Аароново, гангстерская шляпа, охрипшие связки, чисто промытые морщины, – он медленно обрушивается вовнутрь себя, отравлен, испорчен, выточен в кружево изнутри, ничего не поможет. Полевому командиру Коэну снится страшный сон. Полевому командиру Коэну ничего не снится.

Потому что если есть Б-г, то нужен и певец.



На главную.