Чтение по губам. Прямая речь (1)
Вот женщина. Она часто стоит здесь, в метро и ничего не делает, даже не просит денег, а просто говорит: «Помолитесь, пожалуйста, за Ирину» (2). И кланяется. Я не знаю, что Ирина сделала, и иногда об этом думаю. Покончила с собой, просто исчезла, люди ведь часто исчезают (3), может быть, сделала аборт или убила мужа, а потом умерла в лагере от пневмонии, не знаю, и спросить не могу, потому что эта её просьба, она не подразумевает, вопросов. Помолиться я тоже не могу в силу разных причин. Я просто и иногда её вижу, раза два в месяц и прохожу мимо. Другие люди с ней разговаривают

Две дамы беседуют – уже по дороге от метро, стоят возле казарм Преображенского полка, – как они только уцелели, башенки эти (4)? Одна говорит другой: «И вот, когда я буду умирать, эти звёздочки будут у меня на глазах (5)». «Вместо пятаков, – думаю я, прохожу мимо, – Октябрятские». Когда сёгун был маленьким ребёнком [...]/, он тоже бегал в деревянных гэта / по ледяной горе (6).

Две девочки идут по Тверской, мокрый снег, метель, в общем, конец марта, вы знаете, как это у нас тут. Северное лето короткое, но зато малоснежное. Хорошо, если оно приходится на выходные (7). Одна другой: «И это они называют экзистенциальной прозой?» Я вот тоже, как читаю что-нибудь, что называют экзистенциальной прозой, никак не могу сообразить: это что вообще? Так что девочку можно понять. Вторая молчит. Стыдно ей, наверное, что читает модную прозу. Экзистенциальную. А что делать. Критики же велят. Неловко перед ними, люди стараются. И перед однокурсниками тоже неловко. Перед этим… Сашенькой. Нет, Юрочкой. Не помнит точно, ну, неважно. Перед ним вот особенно как-то неловко (8). Он вообще всё читал, кроме Торнтона Уайлдера, которого отказывается по принципиальным соображениям.

Водитель в такси: «Ну, хорошо, вот начнут они воевать. Ну, это же им будет… Каждый мальчишка с калашом бегать будет… Это же им будет гражданская война». Ну, он хотел сказать, отечественная. Но я его понимаю. Сложно как-то сказать отечественная война про иракских детей с калашами. Мы таких детей видели, вообще-то. Палестинских только. Как-то плохо с ними вяжется слово отечественный. Едем мимо подсвеченного сити-формата, реклама крема какого-то от морщин: “Не теряя времени, теряй годы (9)”. Из прошлого потерянного светятся октябрятские звёздочки.

Город, я его не очень люблю, мне иногда хочется жить в деревянном доме неподалёку от реки, и чтобы росомаха (10) ходила в лесу (то есть, видимо, это дом где-то в Канаде, что ли – где ещё бывают росомахи?). Но я возвращаюсь с работы, это сумрачное пространство, всё правильно, пронизанное информационными токами, как написано у Медведева (11). Что это за токи? Это когда приходишь, читаешь ленту новостей, это мигает реклама в начале Нового Арбата, – много лет назад я стоял там, глядя на трансляцию 27-го съезда. Конечно без звука. Давайте не будем склонять Михал Сергеича. Потом, дома уже, включаешь телевизор, там ещё новости (12). Это всё течёт сквозь тело, – как в детстве пугают космическими частицами, которые уходят насквозь и гаснут только в земле, прилетают из неба. О, если бы вы знали сами, / Европы тёмные сыны, / Какими вы ещё лучами / Неощутимо пронзены.

И вот, мы ходим за всеми и записываем всё. Или, по крайней мере, многое за многими. Чтобы ничего не пропало. А зачем – непонятно. Потому что ведь всё равно всё пропадёт и денется. Неизвестно куда. На самом деле, мы делаем это, чтобы не так хотелось курить. Чтобы занять руки. У нас блокнотик и чёрная ручка (13). Всегда.

Граффити под железнодорожным мостом в районе Кратово: “Смерть – пташка”. Я всё пытаюсь себе представить человека, который это написал там, между красиво выполненным трёхцветным (красный, чёрный, белый, а не то, что вы подумали) коловратом и лозунгом “Long live saint Adolf ”. Пытаюсь и не могу. Потому что конечно пташка, в клюве октябрятская звёздочка, мы называем это экзистенциальной прозой. Хотя на самом деле это затянувшаяся зима, не то малоснежное лето, время молиться за Ирину, время слушать, как Медведев в Пирогах кричит в микрофон: “Бросьте их львам”, переводит Игги Попа, заменив в самом начале первое Римляне на последнее Американцы (14). Время читать военные сводки: “… в пригородах Басры” (Какие пригороды? Нет, я думаю, у Басры никаких пригородов). Время смотреть, как сыновья Ишмаэля стреляют чуть не из охотничьих берданок, не то из калашей по речным камышам. Наверное, оттуда вспархивают птицы. The sparrows are flying again (15). Воробьи снова поднимаются в воздух.

Осторожно! - предупреждает нас напечатанный на принтере листочек в Кисловском переулке, - Осторожно! Падение балконов! Конечно. Там дома старые, сто лет без капитального ремонта, Министерство тяжёлого машиностроения (16) где-то поблизости, - ну, было. Теперь уже из тяжёлого только небо, а из машиностроения – только бог из машины. Ну какой, - понятно. Бог Авраама, бог Иакова (17), который, если хорошо попросить, не уронит на нас тяжёлый балкон, сделает Ирине что-нибудь хорошее, превратит смерть в маленькую пташку, такую, что её и не заметить без винтовки с оптическим прицелом. В крохотную пташку, меньше воробья, но муравья чуть больше.

И ещё пятилетней давности граффити (18). В переходе над МКАД. Поцелуй меня, детка. Я бомбил Токио. Видел в прицел, как девочка складывала журавликов. Смотрел на тени, приклеенные намертво к светлому оплавленному бетону. Это, впрочем, кажется, из другой какой-то истории. Где уже ни воробьёв, ни балконов. Поцелуй меня, детка. Я бомбил у Трёх Вокзалов, чтобы купить тебе самый дорогой крем от морщин. Я торговался со скупыми пассажирами на Ленинском проспекте, чтобы хватило денег на новый роман Малькольма Брэдбери и на роскошно изданную переписку Дидро. Я повёз двух мрачных экспатов в переулки при выезде из города по Ленинградке. Они выбирали там блядей, а потом подробно написали про выбранных в свежем номере своей газеты (19). Поцелуй меня, детка, я бомбил какой-то приземистый восточный город, там горели нефтяные терминалы неподалёку, ругались на непонятном языке, рисовали цветной коловрат на рыбьем боку ракеты СКАД, со смехом вспоминали, сколько именно курдских детей выблёвывало перед смертью грудное молоко с ипритом. Не надо, не целуй меня. Потому что я бомбил только у Трёх Вокзалов, слушал разговоры на улицах, а потом записывал их. Некоторые приходилось издалека читать по губам. Кассий, не то Венсан Кассель (20) маячил у меня за спиной и улыбался.

Знаешь, я передумал насчёт крема. И насчёт Дидро тоже передумал. На вырученные деньги я куплю тебе маечку “ХУЙ ВОЙНЕ” (21). Оденешь её, когда молния прорежет небо из края в край.



1. Этот текст был написан для Русского Журнала. «Чтение по губам» - это название проекта. «Прямая речь» - это название текста.

2. Я ничего не придумал, действительно, иногда она там стоит. В последнее время, правда, всё реже. Месяца три я её вовсе не видел. Может быть, это из-за необычно долгой зимы, холодно всё-таки в метро стоять. А может быть она, как это случается с женщинами такого рисунка, отправилась куда-нибудь в Саров, в Арзамас-16, в Дивеево, в Оптину, да там и осталась. Может быть, зимовать осталась, а может быть и насовсем. В Оптиной, – рассказывали мне, – всего одно место, где работает сотовый телефон, – нужно встать в полный рост на одной скамеечке. “Дурак ты, - перебила рассказчика его спутница, – может, это такая скамеечка, на которой вообще любое желание исполняется. А тебе в тот момент больше всего хотелось позвонить. Всего-то. А второго случая не представится”.

3. У отца был знакомый ювелир, мой тёзка. Однажды он исчез, – не могли три месяца найти. «Ничего, – сказал человек в милиции. Вот снег сойдёт…». И правда, весной его выловили из Москвы-реки. История какая-то вполне нелепая, времена были советские, работал он с яшмой и нейзильбером, кому мог понадобиться, непонятно. Вот и думай – разгул пинкертонам об эту пору или что.

4. На самом деле, интереснее всего там не башенки. Храм неподалёку, при кладбище, поделен между старообрядцами и никонианами – геометрически поделен, стеной. Ещё один старообрядческий храм стоит во дворах, перед ходом в 30-е отделение милиции. Перед ним старое здание с фальшивыми окнами, нарисованными. Украшено оно барельефами в виде шестиконечных звёзд. Нарисованные окна, впрочем, кажется, недавно ободрали, а дворик перестал быть сквозным.

5.Стихотворение Олега Пащенко:

к ночи соответственно стемнело
моя милая жизнь устроилась соответственно с тем
что я ещё остаюсь с ней — она
глядит мне в зрачки немигающим от бессонницы двоеточием:
мои же точки зрения увы не реагируют на свет
не сужаются от приближения к
ним сверкающих пятаков
не вибрируют от
боязни быть выколотыми
на предплечье — в то время как сами
черны ничтожны воспалены а под конец
стихотворения — меняются местами
с соответствующими напротив
и плачут


[Весь сюжет, посвящённый Олегу Пащенко опущен]

6. Это стихотворение Кирилла Якимца, служившего в момент написания текста редактором тогда уже довольно галлюциногенного отдела политики Русского Журнала. Полностью текст звучит так:

Когда Сегун был маленьким ребенком,
И волосы его качались,
Подобно камышам на ветру,
Он тоже бегал в деревянных гэта
По ледяной горе.


Впервые я встретился с ним, c текстом, на какой-то страничке то ли на chat.ru, то ли вообще на Куличках. А тут смотрю, – опубликован в том же РЖ, в том же отделе политики. Как там политика, каким боком – не помню. Но вот же сложная судьба автора, ставшего публикатором. Вот же любовь к собственным текстам, даже если давно уже переквалифицировался. Что-то есть в ней биологическое.

7. Я уже в какой-то текст вставлял эту шутку, кажется, в рецензию на Грёндаля. Ничего не могу поделать с собой, это sentimental values, с университетских времён. Одна из наиболее несимпатичных форм ностальгии. Как Том Лерер говорит перед пародией на песенки, эксплуатирующие это ощущение: I'd like to turn to a type of song, that people like myself find themselves subjected to with increasing frequency as time goes on – that is the college alma mater. You find yourself at the reunion of old grads and old undergrads… And somebody would start broking out one of those things. And everyone would gradually join in, each in his own key of course, until the place is just soggy with nostalgia.

8. Неловко должно быть мне, потому что это сцена из мультфильма «Дарья», который идёт по MTV. Представьте моё удивление, кстати, когда выяснилось, что кролик из мультфильма на том же MTV почти в точности срисован с иллюстраций Калиновского к «Сказкам Дядюшки Римуса».

9. Об этом плакате речь шла в предыдущем выпуске "Чтения по губам". Там я ещё говорил о том, что у производителей косметики вообще как-то всё очень хорошо со временем. Они живут в мире, где уже ни печали, ни боли, ни воздыхания. Потому что на другой рекламе в этом роде написано: «Я знаю, что будет завтра». Вся реклама косметики (поскольку там крем от морщин и всякое в таком роде) рисует нам мир, где время побеждено и чуть ли не смерть уже отменили. Такой коммунизм, при котором, как у Летова, «наверное, вообще не надо будет умирать». То есть ясно, что реклама всегда тащит нас волоком в рай. Но тут акценты расставлены как-то особенно выразительно.

10. Как выглядит росомаха я, между тем, не представляю себе. То есть, это такое существо из сказок. Как если бы я написал: «бродят феи, эльфы и гномы».

11. Это стихотворение, в котором речь, среди прочего, заходит идёт о моих собственных текстах. Неточно цитируемый отрывок звучит так:

я иду дальше,
думая о том,
что мои стихи
это стихи не работающего человека
(в отличие, например, от стихов поэта
Станислава Львовского,
которые он мне недавно прислал:
у него там, по-моему,
наоборот -
человек всё время
возвращается с работы,
передвигаясь по какому-то сумеречному,
прорезанному информационными токами
бликующему городскому пространству - не знаю,
как там на самом деле, но
стихи оставляют
именно такое ощущение).


12. Новости – это важная вещь. Я три месяца провёл как-то на ntv.ru. Это примерно как всю жизнь ходить по тротуару (как все мы, читающие время от времени газеты и один раз в день, включающие телевизор), а тут вдруг оказаться в гоночной машине на третьей полосе. Дорожное движение предстаёт в несколько ином свете. По пятнадцать часов в день я читал ленты агентств – Reuters, AP, FP, ИТАР-ТАСС, ИНТЕРФАКС и ещё кое-что по мелочи. Приходило примерно 30 новостей в десять минут. Из них двадцать надо было прочесть, отобрать самые важные и раздать рирайтерам. Почти непредставимая плотность потока. Случались какие-то смешные эпизоды: “Российские учёные открыли новую смертельную болезнь, именуемую хронической семейной бессонницей”. “Академик Гинзбург в интервью заявил, что Вселенная наполнена особой субстанций, “квинтэссенцией”. Вселенная расширяется, поскольку эта субстанция распирает Вселенную изнутри”. “Государственная Дума Российской Федерации приняла “Закон о растительном мире”. Интереснее всего было другое. В течение как раз этих трёх месяцев из ничего возник и в ничто канул скандал с использованием в Сербии боеголовок с обеднённым ураном. Мне, человеку, всё-таки закончившему Химфак и сдавшему некогда зачёт по радиохимии, было сразу понятно, что обеднённый уран, вообще-то можно есть ложками (это преувеличение, но несильное). Тем интереснее было читать комментарии военных и врачей. С тех пор я никогда уже не думаю о новостях, как о чём-то, имеющем отношение к информации. Это, конечно, одна из разновидностей литературы, просто существует она в специфическом пространстве. Ничего общего не имеющем с нашим.

13. Закончился блокнот в Бангкоке. Пошёл покупать следующий. Обойдя пару отделов в больших универмагах и отдельно стоящий тоже немаленький магазин писчебумажных/офисных принадлежностей, обнаружил, что ни блокнотов, ни тетрадочек в клетку в Таиланде не бывает. Пришлось купить вовсе неразмеченный. То ли это с алфавитом связано, то ли они не считают никогда.

14. Кирилл мне написал письмо, что ничего он не менял в тексте Игги Попа. И спросил, что я, собственно имел в виду здесь, в этой самой статье. Я ему отвестил, что раз он ничего не менял, то и я ничего не имел в виду, – ну, кроме, разве что, собственной безалаберности. То есть, это действительно была чистая декламация. Никакого концепта.

15. Говорят, до определённого момента Стивен Кинг, из книги которого «Тёмная половина» и взята цитата про воробьёв, принимал много кокаина. А потом перестал. Как-то мы с писательницей Вишневской вычисляли по биографии, когда же он завязал. Вычислили более или менее приблизительно. А потом обнаружили, что ей больше нравятся книги, написанные до этого момента, а мне – после. Не то, чтобы я плохо относился к кокаину. Просто те, которые мне нравятся, страшнее.

Стивен Кинг – отдельная тема. Что с ним, например, произошло в возрасте приблизительно одиннадцати лет? Это к тому, что чуть ли не в каждой книге есть мальчик этого возраста. Или вот, нельзя, вроде бы, писателям писать о писателях. А он пишет всё время – и ничего. Воробьи в «Тёмной половине» обозначены связниками между миром живых и мёртвых. Я далёк от мысли, что граффити в Кратово отсылает нас к Стивену Кингу. Или даже к представлению о том, что всякие крылатые создания – вылетевшие и не долетевшие души. Ни к чему не отсылает.

16. Стихотворение Дмитрия Кузьмина:

мимо министерства тяжелого машиностроения
в нижнем кисловском переулке
подумал
что и мне тяжело


17. Будучи прошлым летом в Рангуне, я зашёл там в синагогу. Синагога в Рангуне – довольно странная вещь. Евреев там почти нет с тех пор, как генералы при власти, зачем она – бог весть. Так вот, раввина я не застал, но меня пустили посидеть в его кабинете, пока выясняли, не собирается ли он скоро прийти. Кабинет как кабинет, мраморные шарики в пепельнице, marbles. А на стене – постер, на котором по-английски о Боге Авраама и Боге Иакова. Я там посидел минут десять, потом выяснилось, что раввина не будет, и я ушёл. Ливень был невероятный. Сезон дождей. Тропики.

18. Я об этом рассказывал как-то у Воденникова в передаче на Радио России.

19. В последнем номере газеты Exile, англоязычного московского издания, действительно выходящего в свет молитвами двух экспатов, была статья на разворот, посвящённая описанию процесса выбора, привода домой и последующих разговоров. Никакой порнографии. Для этого в моей любимой газете есть раздел Death Porn. Раньше она, газета называлась Living Here. Первый её номер (году в 94-м… 95-м…) вышел в свет с фотографией Ельцина на первой полосе. Ельцин держал в руке пистолет и как-то очень грустно на него смотрел. По-видимому, фотография была сделана на каком-то ружейном, что ли, заводе. Под фотографией было огромными буквами написано: Don't do it Boris, there’s still hope. И ещё одна история: в Exile пришла наниматься девочка. Входит она в кабинет издателей. Те мрачно на неё смотрят и без “здравствуйте” сразу: First thing you should know. We have no morals.

20. Во французском фильме, который собственно, и называется «Читай по губам», Кассель играет такого негодяя с усами. Глуповатого и не слишком удачливого. White trash, не уверен, что для этого есть французское выражение. Усы у Касселя ровно как у Боярского в молодости. У Кассия не было усов. Кассий был ангел. Все летающие, но не долетевшие. И так далее.

21. Никто же не будет спорить насчёт гениальности продюсера? Когда на следующем шоу им запретили в этих маечках появляться, их ведущий спросил, что же там было написано? Одна из них взяла фломастер и на ладони ему это самое написала. Ладонь, ясное дело, показали крупным планом опять на всю страну. Высший пилотаж. Интересно, что нужно было, конечно, не ХУЙ ВОЙНЕ, а ВОЙНУ НАХУЙ. Так было бы правильнее. Но ХУЙ ВОЙНЕ – это детское: Миру – мир, войне – пипиську. Современность. Н-не понимаю. Если фаллоцентризм на войну влезет, кто кого сборет? А если реальность, где новости и обеднённый уран на ту, где падение балконов и Ирина? И что будет делать та, в которой бензедрин, Норма Джин и Том Лерер? А если девочки с экзистенциальной прозой и девочки с маечками – против господа бога и аггелов его, то есть шансы? Нет, я думаю шансов нет.

На главную